**1960-е. Анна.** Утро начиналось с запаха кофе и крахмальной скатерти. Она нашла в кармане его пиджака чужую перчатку, шелковую, лиловую. Стояла у плиты, смотрела, как закипает молоко, и думала не об измене, а о том, что в пятницу нужно сдать в чистку его костюм. Сказать нельзя. Нельзя даже думать вслух. Стыд оказался липким и тихим, как пыль на комоде. Она просто стала варить супы погуще и чаще гладить его рубашки — будто аккуратными швами можно стянуть трещину в самой жизни.
**1980-е. Светлана.** Ей сообщили «по дружбе» на званом ужине, между анекдотом и раковыми шейками. Ее мир был из глянца и слухов, поэтому предательство тоже должно было быть ярким, публичным. Она не плакала. Она сменила парикмахера, купила норковую палантин вразрез его кредитке и завела молодого любовника-актера. Их брак стал тщательно инсценированным спектаклем для общих знакомых. Потерять лицо было страшнее, чем потерять мужа. Иногда, снимая на ночь макияж, она всматривалась в свое отражение, не понимая, где заканчивается роль и начинается она сама.
**2018. Марина.** Обнаружила все в переписке на рабочем планшете, который они использовали для общего отпускного альбома. Ни истерик, ни сцен. Была холодная ярость, структурированная, как юридический документ. За одну ночь она составила план: раздел активов, предварительная консультация с партнером по фирме, звонок риелтору. Ее боль выражалась не в слезах, а в безупречных параграфах брачного договора, который он когда-то подписывал с улыбкой. Она чувствовала себя не жертвой, а стороной, проигравшей дело из-за фатальной ошибки в доказательной базе. Единственное, что она себе позволила, — выпить в одиночестве дорогого виски, глядя на городские огни с балкона купленной в одиночку квартиры.
